Оксана Мороз: "Культура спора и свобода слова: как выжить в онлайн дискуссиях?"

18.11.2016
Текст написан на основе лекции "Культура спора и свобода слова: как выжить в онлайн дискуссиях?", прочитанной 17 августа в рамках проекта "Открытая среда" в Парке Горького. 
Лектор - Оксана Мороз, кандидат культурологии, доцент РГГУ, РАНХиГС и МВШСЭН, director of studies научного бюро цифровых гуманитарных исследований «CultLook». 

Мороз_1.jpg 

Я планирую поделиться с вами своими рассуждениями о медийных скандалах и конфликтах, которые собираю четыре года. В свое время я коллекционировала их в рамках проекта вместе с лингвистом Максимом Кронгаузом. Иногда я делаю это просто ради любви к искусству.

Первая часть, которую я назвала прелюдией, посвящена следующей проблеме: чаще всего, когда публичные персоны рассуждают о медиа, они начинают говорить о медиа-инструментах, приложениях, программах, социальных сетях. Мне кажется, что когда мы говорим об онлайн сфере, мы должны описывать среду, потому что инструменты, которыми мы пользуемся, сформировали некоторые практики поведения, новые способы позиционирования - и это контекст крайне важен. Почему я назвала это прелюдией? Потому что для начала я хочу с помощью статистики показать, что на самом деле мир онлайн - это средовое образование. Думаю, многие из нас пользуются онлайн-сервисами постоянно, но я хочу продемонстрировать, насколько это действительно распространенная практика.

Facebook установил, что 934 миллиона пользователей социальной сети ежедневно заходили в свои учетные записи в 4 квартале 2015 года, используя мобильные устройства. Это означает, что пользователю не нужен доступ к централизованному интернету или десктоп, достаточно иметь какое-нибудь устройство, которое имеет доступ к онлайн-режиму. Таким образом, количество людей, которые живут в цифровой среде, выше, чем количество пользователей стационарных устройств. Мобильные телефоны есть практически у всех, и это доказывает, что мы все существуем в постоянной ситуации возможности коммуникации. По данным аналитиков из Беркман Центра, около 80% населения планеты пользуются мобильными технологиями для выхода в интернет.


«ВКонтакте» сейчас зарегистрировано более 350 миллионов пользователей, более 80 000 000 посетителей заходят на сайт/в приложение каждый день. Примерно 65% посетителей проживают в России и более 59% пользователей сайта старше 25 лет. Значит, нам стоит отказаться от стереотипа, что социальные сети (или какие-то конкретные из них) привязаны к определенным возрастным группам. По сути социальной сегрегации (по крайней мере, по принципам эйджизма) как таковой не существует. Те инструменты, которыми изначально могли пользоваться определенные социальные группы, становятся инструментами для всех.

Сегодня мессенджеры - это очень активно применяемые технологии, что также подтверждает статистика, например, по Дальнему Востоку: в этом регионе доля пользователей мобильного интернета на 5% больше, чем в Москве, и скоро достигнет 80% всех интернетчиков региона. И это неудивительно: Колыма и Камчатка — лидеры по использованию мобильного интернета — ждут появления оптоволокна в 2016 году. Долгое время жители регионов довольствовались медленным интернетом. Ещё в прошлом году в Магаданской области за неограниченный трафик на скорости 512 кбит/сек платили 79 999 рублей в месяц.
Пользователи интернета выжимают максимум трафика из провайдеров: подключают безлимитные ночные тарифы, пользуются торрентами, заходят в социальные сети, в первую очередь, чтобы почитать новостную ленту, а общаются — в мессенджерах, получая городские новости через группы в WhatsApp. Популярными местными сообществами «ВКонтакте» становятся те, где почти нет картинок, эти сообщества проще читать с мобильных устройств, и они не требуют загрузки «тяжёлых» изображений.

По словам представителя пресс-службы Республики Саха, мессенджер распространён в республике из-за территориальных и климатических особенностей. Замечу, что чиновники действительно используют каналы для мониторинга сообщений и массовых рассылок с помощью WhatsApp.

Многие знают приложения, которые обеспечивают возможность передвижения по городу, например, Uber, Gettaxi и так далее. Несмотря на то, что у Uber есть ряд проблем, статистика показывает, что этот шеринговый сервис работает в 400 городах в 68 странах.


Таким образом, мы действительно окружены и оплетены сетями, обеспечиваемыми устройствами, приложениями и программами. Многие из нас уже не представляют своей жизни без этой среды и так организуют свою повседневность, что большое количество времени в нем занимает использование онлайн-технологий.


Ян Ван Дейк провел большое культурсоциологическое исследование, в рамках которого выяснилось, что взрослые платежеспособные люди тратят на онлайн-общение в среднем 7-8 часов (и это не считая то время, когда они пользуются интернетом в рамках рабочих коммуникаций). Так что не следует думать: если я просыпаюсь и засыпаю с телефоном в руках, где открыт Instagram или что-то подобное, то я - фрик. Нет, так делает огромное количество людей в мире. И число их стремится к 80%. Можем ли мы говорить о том, что онлайн формирует среду, доступную для всех? Ведь сейчас мы постоянно упоминаем инклюзию, т.е. идеологию доступности любого пространства, любой коммуникации, любого типа деятельности для всех, невзирая на кажущиеся или реальные особенности и ограничения.  

По мнению исследователей, нельзя сказать, что онлайн предполагает полную инклюзию, потому что вы всегда можете оказаться в ситуации, когда будут в наличии все возможности для выхода в интернет, но девайс выйдет из строя. В этой ситуации доступ онлайн будет проблематичен. Значит, упоминая о доступности среды, надо применять другую логику рассуждений. Бессмысленно настаивать на важности того, о чем говорили аналитики в начале 2000-ых - так называемого “digital divide” или цифрового неравенства. Дело уже не в разделении по принципу доступа, а в разнице в использовании этой возможностью. Борьба за равные права возможна, но не как постоянная борьба за права на доступ, а как настойчивое желание иметь это право и производить желание общаться.

Разговор про онлайн-скандалы и про то, как мы общаемся в конфликтных ситуациях, помогает понять, какой тип коммуникации частотен, становится реальным выбором пользователей и какое отношение к этой онлайн-среде мы формируем.


В 2001 году Пол Димаджио написал статью, в которой разделил право на доступ и право (или привилегию) на пользование интернетом определенным образом. Вспомним, что мы говорим про среду, значит, про экологию. Какой тип поведения мы назовем экологичным и будет ли он реализован? Условившись, что мы живем в онлайн-среде, нам придется признать: если мы не будем контролировать свое поведение, может сложится весьма опасная инвайроментальная ситуация. Такая позиция гораздо ответственней, чем звучащий постоянно призыв “качественного использования социальных сетей как коммуникативной площадки”.

Важно помнить: мы говорим о среде, в которой живет огромное количество людей. Они не просто периодически подключаются к сети, чтобы выполнить ряд задач (digital visitors), но не мыслят своего существования без онлайн и для себя это даже не проблематизируют.


4 года назад вышла книга Барри Веллмана и Ли Рэйни «Networked. The new Social operating system», в которой есть раздел «A day in a connected life», где приводится в пример день обычной студентки, “Мэри” (это для авторов такой собирательный образ). Авторы представляют очень точное описание обычного дня среднестатистической молодой девушки, которая абсолютно не обращает внимания на особенности своего общения с другими людьми. Например, на то, что в течение дня у нее есть 5-6 собеседников, с которыми она общается несколько раз по почте, несколько раз с помощью мессенджеров, потом в Skype и Facebook. Когда исследователь задает “Мэри” вопрос: “Ты не считаешь, что у тебя слишком много социальных интеракций, что ты постоянно вынуждена общаться, что тебя так много отвлекают?”, она отвечает: “Все в порядке, это нормально, я сама контролирую свою социальную вовлеченность и время, которое тратится на коммуникацию”. Авторы подчеркивают:такой человек, который может физически находиться в одиночестве, никогда не один, никогда не одинок.

Мороз_2.jpg

Существуют страшные мифы про интернет-зависимость. Но иногда то, что мы называем зависимостью, оказывается просто другой формой социальности. Это иначе настроенное общение, и с этим фактом мы ничего не можем сделать. Фактически, это совокупность коммуникативных привычек, присущих новому поколению, как говорят цифровые антропологи.


Сейчас в России мы наблюдаем, что технологические изменения тесно связаны с демографическими трансформациями. С начала 2000-ых происходит повальное развитие социальных сервисов, и интернет перестает быть просто рунетом, он становится средой обитания, в которой множество коммуникаций (не только повседневных, но и профессиональных) связаны с позиционированием в онлайн-пространстве. У нового поколения, которое начинает пользоваться интернетом как привычным пространством собственной деятельности, есть причины считать онлайн средой обитания. Например, большое число молодых стартапов, экономически выгодных, социально ответственных и культурно ориентированных, создаются именно с прицелом на Сеть. Это проще с бюрократической точки зрения и привычнее для тех, кто привык к онлайн-взаимодействиям. Игнорировать развитие рынков онлайн-проектов невозможно, и этот факт гораздо лучше описывает возникновение новых сообществ пользователей, нежели страшилки про интернет-аддикцию.


Уже упоминавшийся Ян ван Дейк в 1991 году написал книгу “The Network Society”, в которой представил 7 законов цифры. В определенной мере эти законы описывают сеть как метафору социальной организации, а не web-механизмов и интернет-общения. Тем не менее, они позволяют приблизиться к пониманию того, как мы коммуницируем в сети, почему иногда мы общаемся в этом поле таким образом, который считаем неприемлемым для другой ситуации.
Впрочем, как всякая фундаментальная попытка объяснения сложного феномена, этим законам свойственен некоторый универсализм, иногда препятствующий обнаружению деталей, характерных для явления.

Мороз_3 (1).jpg

1. Сеть социальна, она говорит. Влияние того или иного сообщения зависит от того, кто его производит.
Если контент публикует популярный пользователь, его сообщение скорее прочитают, чем данные, представленные человеком с минимальным количеством подписчиков. При этом важно помнить, что решение сиюминутных задач проще осуществлять через ту сеть, которую вы формируете вокруг себя, чем через обращения к каким-то централизованным сервисам. Этот закон демонстрирует: в сети все равны и как будто имеют право на одинаковую коммуникацию. Сеть выглядит демократично, но то, что она из себя представляет в итоге, является результатом взаимодействий между пользователями. Сегодня у каждого есть право голоса, каждый - автор, и это феноменальная антропологическая ситуация - 100 лет назад на такую акторную позицию могли претендовать лишь некоторые. Практика письма ушла от элит и пришла к каждому из нас, но понимаем ли мы, сколько ответственности кроется в этом повороте?

2. Сеть расширяется, и она призывает все новых участников.
Сеть настаивает на том, чтобы вы постоянно к ней обращались. Например, предлагая все новые и новые сюжеты повестки дня с возможностью их обсуждения. Вспомним конфликт на Патриарших или историю с “московской весной”. Даже если вы только смотрели телевизор и не участвовали в фейсбук-холиварах на эту тему, достаточно было включить ту или иную новостную ТВ-программу, чтобы услышать что-то подобное: “ужасные пользователи социальных сетей заклеймили позором скульптуры в центре Москвы”. Если вы любопытный человек, вы обязательно захотите узнать, почему люди ругали урбанистов и дизайнеров, которые, как будто, украсили город. Можно в поисках ответа на этот вопрос посерфить социальные сети, а можно даже покинуть медиасреду и посмотреть своими глазами на оформительские нововведения.
Кроме того, вас могут призвать в сеть посредством демонстрации некоторой привилегированности, например, рассылками про акции, промо-кодами, анонсами выставок и других культурных мероприятий.

Мороз_4.jpg

3. Расширение Сети приводит к недостижимости каждого ее “уголка” каждым пользователем. Появляется необходимость в интермедиаторах или агрегаторах, которые будут формировать повестку дня, объединяя те или иные кластеры, производящие сообщения.
По разным подсчетам аналитиков количество страниц “глубокого интернета”, не индексируемых поисковиками, составляет от 90 до 96% от всего контента интернета. Получается, что идеальное представление об интернете как об открытом пространстве - это разговор о большей или меньшей степени информированности субъекта об устройстве сети. Существуют границы доступа, которые устанавливаются техническим или идеологическим образом, и об этом тоже нужно помнить. Среда, про которую мы говорим, сконструирована ни позитивно, ни негативно. Восприятие интернета как “помойки”, развращающей детей и подростков, или пространства, где вы можете учиться и расширять свои горизонты знания - это только ваша ответственность. Среда не агрессивна, но и не создает предпосылок для одобрения тех или иных явлений. Она просто “ждет” некоего вызова, чтобы сформировать ответ.

4. Сеть дисперсна и состоит из маленьких миров, маленьких сообществ. Они могут быть сколь угодно удалены друг от друга, но вероятность со-общения между ними велика. Это особенно хорошо видно в контексте конфликтов.
Каждый такой мир построен на сильных взаимосвязях, сильном притяжении (профессия, схожие убеждения, иногда до фанатичности), но он всегда производит сообщение, которое будет интересно и представителю другого мира, другого кластера.
Даже если вы выстроите вокруг себя маленькую и очень экологичную, очень комфортную сеть, где будут люди, которые разделяют ваши ценности, обязательно появится человек, который на пять сотых думает по-другому, и именно эта доля несогласия спровоцирует столкновение.
Среда нейтральна, но она в любой момент времени может оказаться враждебной или наполненной флюидами одобрения. Нужно быть готовым к таким изменениям.

5. Коммуникация в сети построена на принципе ограниченности внимания. Чем больше мы сообщаем в сеть – тем меньше внимания получаем. Если у вас есть знакомый, который каждые пять минут выкладывает фотографии или обновляет статусы, в конце концов вы от него и порождаемого им информационного шума устанете. Особенность России в том, что у нас мало публичных спикеров, так что от небольшого количества людей мы ждем производства массы контента.

6. Сеть растет за счет ссылок, вечных “лайк-шер-репост”. Оставляем в стороне deep web, которому все эти функции распространения контента не нужны. Интернет открыт для “расшаривания” только в отношении тех своих объектов, что принципиально видимы многим. То, что было популярным, станет еще более популярным, а то, что никому не известно, окажется, в конечном итоге, еще более неизвестным и загадочным.

7. Сеть интенсифицирует практики и явления, существующие в оффлайн. То, что мы видим в сети, может быть просто более интенсивным проявлением тех действий и решений, которые мы реализуем за ее пределами. Поэтому любой онлайн-конфликт не стоит рассматривать как экзотическое явление. В реальной жизни существуют правовые и культурные ограничения, которые маркируют возможные “красивые” и не очень выходы из конфликтных столкновений. Онлайн-среда только развивается - значит, к ней надо привыкнуть, надо научиться ее организовывать и, кстати, не воспринимать ее автоматически как пространство, в котором можно сделать что-то, на что сложно решиться в оффлайн-среде.
Характеристики сетевой коммуникации не обязательно должны быть связаны с вседозволенностью и анонимностью.
На сайте портала “Гефтер” относительно недавно вышла статья про природу сетевых троллей, в которой автор, отсылаясь к другим исследованиям, говорит: тролли любят анонимность. В то же время, как мы знаем, в университете Цюриха было проведено исследование, согласно которому троллю все равно, анонимен он или нет. Более того: если тролль живет в культуре, которая приветствует проявление силы как власти, он тем более будет заниматься вредительством под своим именем. Так что сегодня уже неважно, позволяет ли онлайн-режим создавать фейковые личности - грамотная коммуникация может строится только на отказе от идеи вседозволенности.



За последние 3-4 года я собрала следующие конфликты: про телочек, про “Патрики”, Outline, про запрет троллейбусов в центре Москвы, про московскую весну, олимпиаду и мельдоний, скандал вокруг группы Дети404, про танец тверк в исполнении пчелок (Омск) и потом в Новороссийске у мемориала «Новая земля», скандал вокруг Шендеровича, Гозмана и Ульяны Скойбеды (связанный с событиями Зимней олимпиады), скандал вокруг публикации «Новой газеты» о группах для самоубийц, «денег нет, но вы держитесь» (Медведев), оказавшиеся скандальными расследования о представителях элит (самолет Шувалова для перевоза корги, Шубохранилище Якунина, часы Пескова, часы патриарха Кирилла, скандальные заявления Кадырова про несистемную оппозицию), и выпускниках академии ФСБ на Гелендвагенах, покемонах, Лесе Рябцевой и ее разоблачениях оппозиционеров на НТВ, скандал про няню и про таджикского мальчика в Питере, про столкновение академической общественности со Стариковым в РГГУ, истерику вокруг недели грудного вскармливания, я не боюсь сказать, обсуждение пакета Яровой.



Казалось бы, что у этих конфликтов общего? Одни касаются представителей власти, другие — благоустройства и общественных пространств. Третьи связаны с представлением о дозволенном (для кого-то, например, танец тверк не нормативен, для кого-то - прекрасен в любом исполнении). Есть конфликты, связанные с преступлениями и правонарушениями, а есть просто указывающие на наши привычки, представления о нормах публичного поведения. Однако как культуролог я попыталась выделить общие характеристики этих конфликтов.

Во-первых, все эти кейсы роднит средовая природа конфликтной коммуникации. Иными словами, конфликт начинается в той или иной среде, но обязательно получает онлайн-расширение. При этом столкновение должно быть крупным: должны быть люди, для которых важны противоречия по обсуждаемой тематике, обмен мнений, вообще возможность высказаться и таким образом продемонстрировать желание идеологически и дискурсивно повлиять на ситуацию.

Эти конфликты разворачиваются вокруг нас с вами и в ситуации этого бытия-вместе. История про няню-убийцу, кажется, закончилась в суде и психлечебнице, история про Патриаршие и благоустройство Москвы завершается сейчас, тоже в городе. История с грудным вскармливанием заканчивается для любой женщины, когда она перестает кормить, здесь онлайн вообще ни при чем.

В данном случае важно, что онлайн-среда очень четко дала право голоса тем людям, у которых обычно ничего не спрашивают. Эта среда продемонстрировала, что внутри нее есть свои группы, свои сообщества, которые имеют влияние — никто не отменял петиции и организацию DDOS-атак.

Мороз_5.jpg

Надо помнить, что любой конфликт — это диалог, коммуникация. Без конфликта система вообще жить не может — если он приводит к положительному результату, это некоторый способ упорядочить энтропию. Если в результате конфликта оказалось сформулировано некое конкретное решение, оно может стать прецедентом, применимым к решению аналогичных ситуаций, и это замечательно. Например, в случае со скандалом вокруг употребления в прессе слова «телочка» — вы не найдете его в дискурсе качественных СМИ сегодня.

Во-вторых, все эти конфликты имеют социальное измерение. В конце концов, они отражают отсутствие конвенциональной системы символизации, которую можно использовать для обсуждения сложных ситуаций; собственно, они свидетельствуют и об отсутствии культуры публичного спора. Кстати, это действительно масштабная проблема. Социологи, политологи, культурологи не могут найти язык, с помощью которого можно объяснить содержание конфликта. Например, когда был конфликт на Патриарших, несколько человек высказались в том духе, что в России идет строительство неолиберального общества по американскому типу. При этом мы все знаем, что существуют городские конфликты в других территориальных сообществах, они решаются по-другому, и в этом случае как-то не приходится говорить о развитии неолиберального способа управления или о формировании имущественных классов.

Или возьмем ситуацию с обсуждением такого сетевого феномена как троллинг. Когда вы сталкиваетесь с троллем как со своим оппонентом, это очень неприятно и обидно. Тролли затрагивают те темы, на которые невозможно не отреагировать эмоционально. Всегда возникает вопрос: “Как с ними бороться?”. Женщины, по статистике, чаще уходят из коммуникации, мягко предлагая закончить спор, мужчины чаще сразу банят. Но в том или ином виде сформулированный отказ от коммуникации - еще не ответ на вопрос о том, как сделать, чтобы эти люди перестали себя так вести.
И когда в поисках объяснения этого феномена пользователи наталкиваются на мнение социолога, заявляющего, что тролли - больные садисты, которых надо выявлять и лечить (например, с помощью методов государственного контроля за интернетом), его рекомендация тоже означает: мы наблюдаем отсутствие аналитического языка, который будет адекватен обсуждению проблематики агрессии, конфликтов в сети. Если у нас нет метаязыка, значит, отсутствует навык рационального суждения по описанным темам.

В-третьих, все эти скандалы имеют политическое измерение. В рамках всех конфликтов потенциально каждый человек получает право голоса, каждый может заявить о своей позиции и стать спикером. Фактически мы находимся в ситуации, которую социологи и политологи называют мультистейкхолдеризм. Стейкхолдер - заинтересованное лицо, имеющее право принимать решения относительно определенных объектов/субъектов той или иной системы. Мультистейкхолдеризм - ситуация наличия множества таких акторов. Теперь мы не говорим, что государство или какая-то компания-монополист организуют нормы взаимодействия в сети. В условиях Веб 2.0 и 3.0 каждый из нас потенциально имеет возможность высказать суждение, которое будет иметь решающее значение. Во всех перечисленных кейсах именно диалог позиций определял развитие коммуникации.



К сожалению, все кейсы строятся по такой модели коммуникации, которая противоположна идеям диалога и консенсуса, аналитической логики и рефлексии профессионалов. Бал правят аффекты и эмоции, разного рода деструктивные проявления. Например, скандалы сопровождаются многоликой дискриминацией - в связи с возрастом (“ты не имеешь права это критиковать, потому что слишком мал и не жил в это время”), обладанием определенными антропологическими практиками (“не рожала - не берись судить”, “не кормила грудью - не знаешь, каково это”), как будто бы существующими цеховыми ограничениями спикеров и т.д. Мы постоянно имеем дело с бесконечным количеством типов дискриминации: эйджизмом, национализмом, сексизмом и так далее.

Поэтому неудивительно, что изучая эти скандальные случаи медийной коммуникации, я обращаю повышенное внимание на язык вражды - hate speech. Мы все в той или иной степени встречались с подобными ситуациями: один человек целенаправленно оскорбляет другого по признаку принадлежности к какой-то группе. Дискриминация, язык вражды, троллинг говорят о патогенности среды, о высоком уровне дискомфорта и не-экологичности ее для нас как субъектов. Возникает вопрос: “Что с этим делать?”, обычно на него есть два ответа.

Первый - самый простой и привычный: ограничить и запретить. Давайте выберем одного актора социальных регуляций, например, государство, и позволим ему определять, что такое свобода слова и свобода высказывания, что можно, что нельзя.
Правда, если вы хотите, чтобы появился ограничительный инструмент, который будет управлять коммуникацией в сети, вам придется задуматься о правовой стороне вопроса. Кроме того, наличие в социальном поле одного такого игрока-ограничителя приведет к формированию инфантильной аудитории, которая не научится коммуницировать самостоятельно - а зачем, если всегда есть кто-то, этакий Большой Брат, который уже разъяснил, что можно, а что - категорически нельзя. Инфантилизация онлайн-пользователей приводит к тому, что они начинают воспринимать интернет как потенциально опасную среду. Однако если мы рассматриваем онлайн как эволюционное движение средств коммуникации, то люди должны научиться их контролировать и ощущать себя самостоятельными.

Есть и другой ответ. Стоит воспитывать культуру спора, пестовать свободу слова, избегать троллинга, буллинга, шейминга. К сожалению, у этого способа тоже есть оборотная сторона: когда вы начинаете воспитывать терпимость и при этом говорите, что настаиваете на нулевой толерантности по отношению к тому, что считаете неправильным, задевающим достоинства личности - к любым оскорблениям, проявлениям вражды, ненависти и так далее - вы снова создаете инфантильную аудиторию, живущую в загончике, где невозможно встретить гомофоба или антисемита. Это такая подушка безопасности, которая ни от чего не защищает, создает иллюзию безопасного пространства, но ничего не меняет в других средах и, более того, не научает взаимодействовать с теми, кто хамит, троллит, дискриминирует и пользуется другими запрещенными с этической точки зрения приемами.

Мороз_6.jpg

Получается, ни один из очевидных ответов не функционален. Так что если вы встретите человека, утверждающего, что у него есть 100-процентное решение всех этих вопросов, то это шарлатан или популист. По большому счету, единственное, что можно сделать в ситуации столкновения с конфликтными онлайн-дискуссиями - это работать на индивидуальном уровне, ощущать личную ответственность за свои слова и воспитывать культуру спора. Эволюционное движение предполагает, что выживают наиболее приспособившиеся, поэтому, во-первых, можно прокачать навыки решения конфликтов и как минимум определиться с тем, что вы будете делать (уговаривать тролля вас не троллить или сразу его банить), во-вторых, нужно помнить, что мы несем ответственность за то, что происходит с сетью. Мы сами развиваем ее инструменты, используем ее возможности, в конце концов, открываем те или иные ссылки, показывая, какой контент нас интересует. Никто не может гарантировать, что то или иное ограничение, которые мы сами устанавливаем для создания своей сети как безопасного пространства, будет спасением от онлайн-конфликтов.