Григорий Юдин. Политический инструмент репрезентации общества. Опубликована стенограмма лекции Григория Юдина в Парке Горького

28.06.2015

Лекция социолога Григория Юдина "Опросы общественного мнения - между наукой и политикой"

Лента.Ру публикует конспект лекции профессора факультета социальных наук Московской высшей школы социальных и экономических наук (Шанинки), посвященной истории опросов общественного мнения и их месту в современной политической жизни.

Социологические опросы – тема, которая находится на пересечении социальной теории и политической философии. Как ни странно, опросы общественного мнения и общественное мнение в целом не являются предметом социологии. Это оказывается довольно болезненным открытием для тех, кто поступает на факультеты социологии, так как в массовом сознании эта наука ассоциируется, прежде всего, именно с проведением опросов и изучением общественного мнения. Однако первая реакция социолога, которому задают вопрос «Можно ли доверять тому или иному опросу общественного мнения?», заключается в том, чтобы сказать, что он не имеет к опросам никакого отношения.

Как же получилось, что главный бренд социологов, благодаря которому их деятельность широко известна в обществе, самими социологами активно отвергается? Это тем более странно, так как опросы общественного мнения приобретают все большее значение как в политической, так и в повседневной жизни граждан, формируют их представления об обществе, в котором они живут. В России за последние 5 лет апелляции к опросам общественного мнения стали все более частыми в речах политиков, результатами опросов оправдываются важные государственные решения.

Учитывая то место, которое опросы общественного мнения занимают в нашей жизни, может показаться, что так было всегда, что людей всегда интересовало общественное мнение. Однако это не так: опросам и интересу к общественному мнению в целом лишь несколько более 100 лет, а в своей современной форме опросы появились и того позже - в следующем году им будет 80 лет. Тогда, в 1936 году, во время очередных президентских выборов в США произошло событие, изменившее представление о возможностях научного исследования общественного мнения. К тому моменту уже существовали опросы, главной целью которых было предсказать победителя на предстоящих выборах, других вопросов они касались редко. Проводились они обычно большими изданиями – например, посредством рассылки анкет своим подписчикам. К 30-м годам двадцатого века самым крупным таким изданием стал журнал The Literary Digest, база подписчиков которого составила несколько миллионов человек. Разумеется, возвращалось далеко не полное число отправленных анкет, но при таком числе рассылок цифра заполненных анкет все равно получалась внушительная. Долгое время они давали в целом корректные прогнозы, однако в 1936 году они предсказали поражение Франклина Рузвельта, которое не состоялось. В этом же году со своим предсказанием выступил Джордж Гэллап, который использовал совершенно другой метод. Он не только предсказал Рузвельту победу, но и указал размер и причины будущей ошибки The Literary Digest. В итоге этот опыт сломал всю практику социальных опросов, так как Гэллапу удалось разработать гораздо более надежную и простую технологию.

pic_0a2bfdab0f1352562aa73e8993132bc8.jpg

Технология эта была адаптирована из статистики, где она была давно и хорошо известна, однако в опросах общественного мнения широкое не применялась. Речь идет о случайной репрезентативной выборке. Задача такой выборки – представить в виде модели весь объект исследования, всю изучаемую совокупность (в случае с президентскими выборами – всех голосующих американцев). Метод состоит в следующем: если взять из совокупности случайным образом некоторое количество единиц и измерить их характеристики, то мы сможем получить адекватное описание совокупности в целом. Отличие метода Гэллапа от The Literary Digest было именно в том, что последний случайной выборки не делал, но отправлял анкеты всем, кто был в базе подписчиков, а эти люди имели совершенно определенный набор социально-демографических характеристик. Тем самым создавалась смещенная выборка, которая усиливалась тем, что, люди, которые отвечали на анкеты, тоже очевидно отбирались из числа получателей совершенно не случайным образом.

Случайная выборка Гэллапа оказалась не только надежной, но еще и гораздо более эффективной, так как была относительно дешева в производстве. Гэллапу в какой-то момент стало достаточно опросить 1500 респондентов, в отличие от миллионов подписчиков The Literary Digest, и при этом точность результатов не страдала. Это очень важный момент: с точки зрения статистики репрезентативность научно организованного опроса из 1500 человек ничем не хуже опроса 50 000 человек. С ростом выборки может увеличиваться точность оценивания, однако начиная с определённого момента эта добавка в точности будет незначительной. Более того, в силу большего числа данных такие огромные выборки содержат риски порождения гораздо большего числа ошибок.

Модель Гэллапа стала активно использоваться, прежде всего, им самим, и именно с 1936 года опросы так плотно вошли в общественную жизнь – то есть с того момента, когда проводить их стало дешево и эффективно. По сути, Гэллап придумал строго научную модель репрезентации общества, однако в начале в ней не было ничего социологического. В самом деле, эту процедуру можно проводить с любым объектом: например, если необходимо узнать среднюю длину ушей популяции зайцев или число белых и черных шариков в корзине, то метод будет таким же. Никакой социологии в этом нет – при том, что социология как наука активно существовала к тому моменту уже 30-40 лет.

Сами социологи довольно критично относились к общественному мнению, так как полагали, что простое суммирование мнений отдельных людей по какому-либо вопросу в принципе не является существенным. Простой пример для иллюстрации. В фильме Ларса фон Триера "Мандерлей" показана жизнь замкнутого сообщества, в которое приезжает чужак с целью это сообщество перестроить, насадить в сообщество освобождённых рабов процедуры голосования. Однажды в сообществе останавливаются единственные часы, и долгое время люди живут без часов. Однако в какой-то возникает момент необходимость согласовать время, и эти люди решают сделать это с помощью голосования. В конце фильма выясняется, что у пришельца была договоренность с человеком извне, что ровно через год в то же время по часам его заберут из города. Однако из-за того, что по результатам голосования время было определено неверно, человек из внешнего мира так и не дождался героя фильма. Смысл этой истории в том, что не по всем вопросам опросы общественного мнения могут в принципе дать истинное знание.

Именно поэтому социологи сначала и не приняли опросы. Да, с одной стороны, это строгая научная процедура, которой по формальным признакам мы можем доверять с точки зрения валидности полученных цифр. Но в то же время от социологии в ней не было ничего. Поскольку социологи отторгают опросы, для объяснения опросов не с точки зрения статистики, но с точки зрения науки об обществе, нужно обратиться к политической философии.

Дело в том, что Гэллап придумал не только научный, но и политический инструмент репрезентации общества. В самом деле, до сих пор мы ни разу не упомянули вопрос о демократии. А ведь к тому моменту, когда Гэллап реализовывал свои опросы, он уже имел в голове модель, в которой его опросам отводилась совершенно определенная роль. Гэллап полагал, что опросы должны стать инструментом реализации настоящей демократии. Он полагал, что опросы - лучший способ сделать американскую демократию более действенной. Очевидно, что в условиях представительной, или репрезентативной, демократии (то есть делегации людьми своих прав парламенту, правительству, президенту), у представителей появляется огромное поле для манипуляций. Ведь мнение избирателей по каждому конкретному вопросу не спрашивается. Дальше начинаются юридические тонкости, сложности, и в итоге представители могут делать, что хотят. Собственно, это и есть главный изъян, за который критикуют репрезентативную демократию как политическую модель. Гэллап решил, что нашел выход: он предложил использовать опросы общественного мнения по конкретным вопросам для того, чтобы избежать лишнего шага репрезентации. В идеале появилась бы возможность обойтись без выбора делегатов, которые могут совершать акты, противоречащие воле народа.

Однако в этой модели есть одна ловушка. Через модель как бы прямой демократии Гэллап пытался устранить противоречия модели репрезентативной демократии. Но здесь пропущен важный элемент – тот самый, который обеспечил Гэллапу собственно научный подход. Ведь эти 1500 респондентов, попавшие в выборку – это, по сути, представители всего общества. И хотя теоретически у каждого человека каждый раз есть равный с другими шанс попасть в эту выборку, проблема представительства всё же никуда не исчезает. Всякая репрезентация имеет изъян: когда осуществляется переход от прямой демократии к репрезентативной, есть риск потери определенной части исходного народного импульса.

Первым эту проблему обозначил Жан-Жак Руссо, который разработал доктрину "народного суверенитета" - идею о том, что судьбу народа должен определять сам народ; народ должен решать, что должно с ним происходить. При этом Руссо был категорическим противником репрезентации и репрезентативной демократии. Он был сторонником прямой демократии, опасаясь, что иначе кто-то будет не представлен, что будет потерян элемент общей воли.

В этом отношении опросы – не панацея. Ведь опрос предполагает целый ряд шагов: на входе у нас всегда желание получить информацию о воле народа по определенному вопросу, а на выходе – конкретные цифры. Давайте посмотрим, что происходит посередине. Итак, сначала опросные фирмы получают заказ на определенный опрос. Далее разрабатывается анкета, которая передается интервьюерам, которые не являются профессиональными социологами или философами – это обычные люди, задача которых по строго определенной схеме опросить людей по случайной выборке. То есть найти людей, отобранных для опроса по заранее сформированной выборке, уговорить их принять участие, задать вопросы и получить ответы. Далее эти данные обрабатываются: кодируются, очищаются, и на выходе мы имеем конкретные цифры. Так вот, на каждой из этих стадий репрезентация деформируется, и это легко показать на примерах.

Предположим, что по правилам выборки мы должны опросить каждого 13-ого жителя округа. Для начала, далеко не все 13-ые захотят с нами общаться. Далее, в этих условиях, те 13-ые, которые общаться хотят, могут обладать важными характеристиками, предопределившими их стремление к общению – в этом отношении они будут отличаться от тех, кто с нами общаться не стал. Если же мы начнем давить разными способами (от улыбки до настойчивых просьб) на тех, кто отвечать не хочет, мы можем получить не правдивую информацию, а такую, которую, по мнению респондента, нам приятно услышать. Это была бы небольшая проблема, если бы отказников было немного – а точнее, если бы они обладали идентичными характеристиками с теми, кто ответить согласился. Но чем больше отказников среди этих 13-ых, тем больше "серая зона", которую мы не видим.

В реальных опросах возникает множество проблем репрезентации. Часть адресов/телефонов, отобранных для выборки, оказывается недоступными, а многие респонденты более или менее вежливо информируют о своем нежелании общаться. В конечном итоге доля тех, с кем удается взять интервью, от тех, кто попал в первоначальную выборку, составляет, в зависимости от метода подсчёта, в среднем на стандартный соцопрос от 10 до 30%. Есть ли основания полагать, что люди, которые согласились ответить – другие, чем те, кто отказался? Интуитивно кажется, что да. Но как это проверить? Проводятся множественные научные эксперименты, которые пытаются проверить эту "серую зону". Однако во всех этих экспериментах есть одна общая проблема: они основаны на предположении, что мы можем опросить тех, кого мы не можем опросить. Но еда в том, что если человек действительно не хочет разговаривать, то от него невозможно добиться адекватного ответа на вопрос "почему вы не хотите с нами разговаривать".

На следующем шаге интервьюер разговаривает с респондентом и задаёт вопросы. При этом мы делаем неочевидное предположение, что у человека есть мнение по вопросу, который мы ему задаем. Однако, например, до того как его спросили "пойдете ли вы на выборы?", человек мог даже не задумываться относительно этого вопроса. Нередко человека ставят перед выбором, который он не хочет делать. Психологически люди крайне редко склонны использовать вариант "затрудняюсь ответить" - во всяком случае, они будут прибегать к нему гораздо реже чем, они на самом деле затрудняются.

Самое интересное – то, что люди думают о том, как они должны отвечать на вопросы. Представьте: только что Вы готовили яичницу, и вдруг к Вам приходят или звонят и задают вопросы о политическом устройстве страны. Если Вам не хватило духу сразу отказать девушке-интервьюеру, то у Вас в голове начинается поиск ответа на вопросы "Что здесь вообще происходит? Мне-то это зачем нужно?". Респондент вынужден как-то осмысливать коммуникацию, и это осмысление влияет на его ответы. Как именно? К сожалению, мы не можем спросить респондентов о том, как они определяют эту коммуникацию, в чём видят её смысл. Однако мы можем спросить об этом интервьюеров. В России они, согласно одному свежему исследованию, отвечают примерно следующее. Респонденты часто боятся отвечать – это основная причина неискренних ответов. Но ещё более важно другое: смысл опроса, с точки зрения стандартного респондента состоит в том, что опрос – это способ донести свое мнение до кого-то "наверху". Соответственно, если человек рассчитывает на помощь от этого кого-то в решении своих проблем, он вряд ли станет говорить о своем негативном к нему отношении. В результате соцопрос превращается в выражение лояльности, а интервьюер превращается в кого-то вроде сборщика жалоб. Всё это дополнительные источники смещения.

Все эти маленькие шаги показывают, как на практике смещается репрезентация. В итоге в опросе оказываются более репрезентированы определенные люди, определенные мнения, определенные качества, в то время как другие остаются в серой зоне. В опросе на виду оказывается то, чему опрос как форма коммуникации в наибольшей степени помогает раскрыться. Остальное будет репрезентировано в меньшей степени, или же не будет репрезентировано вовсе.

Раз опрос оказывается зеркалом, которое отражает только то, что оно хочет отражать, он превращается в удобный инструмент репрезентации. Например соцопросы, свидетельствующие о том, что подавляющее большинство поддерживает кандидата А, приведут к тому, что сторонники кандидата Б, просто не пойдут голосовать. С теми, кто поддерживает А, тоже есть проблемы – каждый из них, посмотрев на результаты опроса, может решить, что сторонников А так много, что разберутся и без него.

Может показать, что эти эффекты опросов связаны с тем, что все люди всегда хотели присоединяться к большинству. Однако это не так. Например, до того, как доктрина народного суверенитета закрепилась в Европе, европейским элитам лишь в очень ограниченной мере было важно, какого мнения придерживается большинство. Едва ли это вызывало у элит желание присоединяться к такому мнению. Покуда общая воля не важна, покуда не важен народный суверенитет, нам не важны репрезентации воли народа, (а важнее, к примеру, репрезентации воли монарха). И лишь в ситуации господства народного суверенитета опросы оказываются удобным инструментом оценки того, что из себя представляет народ, а потому они превращаются в важнейшую политическую технологию. Опросами можно убедить население, что воля большинства состоит в том-то и том-то, или задействовать опросы для получения публичного одобрения при принятии определенного решения.

Такие формы использования опросов можно наблюдать во многих странах. Однако особенность России состоит в том, что у нас большой проблемой является репрезентация плюрализма, репрезентация множественности точек зрения. Ведь сам Гэллап говорил, что опросы нужны для того, чтобы вбрасывать в общество разные позиции и устраивать нечто вроде публичной дискуссии по этим вопросам – лишь тогда опросы будут результатом этой публичной дискуссии и потому будут отражать волю народа. Но тем самым предполагается, что такие позиции, во-первых, существуют, а во-вторых, что их можно озвучивать – что у их носителей есть доступ к публичной сфере и доступ к реализации опросов. Место опросов в сегодняшней России представляет собой интересный случай для политической философии. Он удивителен тем, что показывает: в условиях недостатка плюрализма, когда нет предварительного столкновения разных точек зрения в публичной коммуникации, механизмы репрезентации могут работать не на выработку коллективного решения, как задумывал Гэллап, а на закрепление и усиление господствующих репрезентаций.

Павел Щелин


Источник



Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
28 29 30 1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31 1